desyateryk (d_desyateryk) wrote in interesniy_kiev,
desyateryk
d_desyateryk
interesniy_kiev

Дом

Дом

(это, в целом, архивное интервью, поскольку было взято в 2003, к 10-летию музея. Но многое из него, как представляется, интересно и сейчас)

Музей имени Булгакова в Киеве необычен по многим составляющим. Начать с того, что второго такого, в том числе и в Москве, нет. Расположен он в том самом доме №13 на Андрееввском спуске, где жили Булгаковы и где разворачивается сюжет “Белой гвардии”. И само место музеем в привычном понимании слова не назовешь. Определение вообще трудно подобрать. Ближайшие аналоги, скорее, можно отыскать в Берлине. Именно на работе с пространством, а не на скучной академической “развеске” экспонатов построен тамошний музей Холокоста. Но и в киевском музее Булгакова есть нечто свое, - ни с чем не сравнимая атмосфера дома (а также - и лабиринта, и ордена посвященных со своими ритуалами).

Ведь по этим семи комнатам можно путешествовать бесконечно. Потому что то, что называется скучным словом “экспозиция” - изменчивый объем литературного произведения, сплетенный с тщательно воссозданным присутствием семьи Булгаковых, жившей здесь 13 лет. Их подлинный быт соседствует с белыми “турбинскими” фантомами вещей. Здесь в гостиной вечные 9 вечера 12 декабря 1918 г. “Белой гвардии”, за шкафом вдруг обнаруживается дверь с табличкой №50 (из той самой “нехорошей квартиры” на Садовом кольце), а в последней комнате - парящая в воздухе мебель и звездное небо. И гость проходит среди белых стен и вещей в странном зыбком состоянии, на грани превращения в одного из персонажей. Здесь по-особому тихо, хотя всегда - масса народу, из России заказывают специальные экскурсии. Здесь постоянно что-то празднуют, возятся с детьми, играют спектакли, отсюда водят экскурсии по городу, по маршрутам героев “Белой гвардии”.

Недавно уникальной экспозиции исполнилось 10 лет. Автор концепции, научный руководитель музея Кира Питоева-Лидер, - полноправная хозяйка Дома на Андреевском, знающая его тайны как никто другой.

- Кира Николаевна, чем интересен ваш музей?
- Хотя бы тем, что коллекции сначала вообще не было. Это главная отличительная черта нашего музея. Он создавался не по праву музейного существования: не вырос из коллекции. Но он – дитя любви, его очень хотели...
- Простите, что перебиваю, но почему все-таки решились создавать такой музей безо всяких, как я понимаю, видимых причин и предпосылок?
- Хороший вопрос. После успеха “Мастера и Маргариты” Виктор Некрасов опубликовал в “Новом мире” эссе “Дом Турбиных”, и киевляне поняли, что тот самый Булгаков, москвич и автор “Мастера и Маргариты”, оказывается, жил в Киеве. Есть три дома. Тот, где он родился, сейчас в негодном состоянии, другой отдан музею Пушкина, чему мы очень рады. Остался только дом 13 на Андреевском спуске. 20 лет ходили по приемным - сплошной отказ. В 1989 году, наконец, открылись как филиал музея истории Киева. Здесь работают литературоведы и историки Киева, а наш директор, кстати, по образованию инженер. С его коллекции все и началось: 47 экспонатов, из которых только 13 пошло в экспозицию, потому что концепция очень жесткая. Но воплощалась она очень лихо и весело, как единственно возможный вариант; я настолько легко это выдала, что потом сомневалась, подойдет ли.
- В чем же заключается ваша идея?
- Создать музей писателя в доме, в котором он не был писателем, против правил - в отсутствие коллекции. Следовало “вытолкнуть” Булгакова из среды, создав ее необычным способом. Сразу решили, что первая экспозиция будет – “дом Турбиных”. За основу взяли четыре момента: создание небытового мира, который осваивается гостями благодаря каким-то конкретностям; второе - только оригиналы (при том, что в наших краях распространено мнение, что экспонировать надо копию, мол, посетитель не отличит); третье - отказ от стандартного показа с витринами и стендами, у нас музей слова, поскольку посвящен писателю, потому и профессиональных экскурсоводов тоже нет, чтобы не было заученного текста; и, наконец, – использование пространства. Предмет – единица музейного измерения, но у нас он соединяется с пространством.
- Поясните, пожалуйста.
- Экспозиция представляет собой совместное бытование реальных Булгаковых и вымышленных Турбиных. Мы как бы проживаем 47 дней с Турбиными в интерьере дома, отданного Булгаковым своим героям. Все, что вы видите в мемориальном варианте – действительно отсюда, все находит свои точные места. Что не удалось найти, – заменено “турбинским” по описаниям “Белой гвардии” и интерьерным фото дома. Это очень театральный прием, как мне кажется, соответствующий способу мышления Булгакова. Здесь живут герои, которых видит только автор, причем видит в тех, с кем общается в этом пространстве. Они между собой разговаривают, спорят, выясняют какие-то отношения, создавая ситуацию живой жизни. Мы очень настаиваем на том, что это Дом Турбиных.
- Все же, как у вас получилась экспозиция - при отсутствии экспонатов?
- Судите сами. Первым экспонатом стал паркет, только в двух комнатах он был у Булгаковых, и достался нам. Снимали половицы, нумеровали, обнаружили невероятную кладку, которую пришлось потом восстанавливать. Здесь очень важная тема звуков: ведь паркет скрипит, как во время Булгаковых и Турбиных, они слышали точно то же, понимаете? Это присутствие людей, которых мы не видим. Чтобы приблизиться к живому дому, мы преследуем объем впечатления. Поэтому есть экскурсия “Запахи дома” и готовятся “Звуки дома”; для последней, кстати, замечательный киевский композитор Виктория Полевая пишет специальную звуко-музыку, в каждой комнате будет звучать своя тема. Еще одно. Когда я пришла сюда, то поняла, что музей Булгакова, человека православного, без иконы сделать нельзя. Мы поместили в комнаты иконы, которые нам нужны по действию, вызвали священника и присвятили иконы в углы. Мы не делали шум большой, вообще стараемся не делать объявленных праздников, хотя они у нас постоянно происходят – все двунадесятые, конечно, Рождество и Пасха, – так, как было здесь. А через три года появилась семейная булгаковская икона Казанской Божьей матери, перед такой же молится Елена Турбина в романе. Я точно знала, что мы ее найдем. Это было необходимое подтверждение, что мы на правильном пути.
- И каковы были последствия?
- Дом стал реально освященным местом, сразу к нам пошли люди. Дети приводят бабушек и дедушек, родителей. Москва постоянно заказывает специальный “булгаковский” уик-энд в Киеве. У нас вообще бывает очень много народа из России и мы очень хорошо работаем с ними. А коллекция начала увеличиваться, на сегодня имеем 2500 единиц, из них 500 булгаковские.
- Но, наверно, дело не только в Провидении, но и в ваших стараниях…
- Большинство булгаковских вещей, что вы видите, мы обнаружили при реставрации дома. Например, на одном фото маленькая сестричка играет в кубики. Мы нашли кубик, лото. Отыскали шпингалет, по нему сделали остальные, а его поместили на то окно, которому подходит Алексей Турбин в начале и конце романа. Дело профессии. Например, запрашивали Вайду, - он нас знает, - чтобы получить его великолепный фильм 1972 года “Пилат и другие” – лучшее, что снято по Булгакову. Он ответил, что продал права в Германию и помочь не может; так нам копию из Америки прислали. Все бывает... Это музейная жизнь. Мы соблазняли, выманивали, убалтывали, получали в дар, где надо – платили, во время экскурсий говорим, что ищем то-то и то-то, но что будет такое количество экспонатов!
- И все подходят?
- Увы, я не могу поместить все, что подарили. Совершенно уникальные вещи не задействованы: фото Шаляпина во время гастролей в Киеве, автограф Городецкого на книге.... Хозяева желают их видеть, но стоит создать прецедент – и экспозиция распадется. Пока очень строго держимся. Для этого придумана такая система, обратите внимание - на стенах минимум экспонатуры. Зато на нетрадиционных площадях – полка на пианино, подзеркальник, – все время увеличивается количество оригинальных фотографий. Есть и одна копия, но она зато дает возможность подержать в руках уникальное изображение Булгакова и сестры с вертепными куклами.
- Интересно...
- У меня есть публикация по этому поводу. Она меня не завела слишком далеко, я ничего не доказываю, но, тем не менее, дом стоит на ножках, со стороны двора это хорошо видно, а “Белая гвардия” построена по принципу вертепа - наверху происходит все святое, внизу все грешное, включая ряженых. Каждый документ дает повод для важных изысканий. Ведь киевская часть биографии Булгакова провальна.
- Почему?
- Мы ничего не знаем о Булгакове киевской поры. Он у нас – “типологический мальчик”, при том, что и типологии нет. Мы читаем Анциферова, Паустовского, Букреева и по ним восстанавливаем киевский период. У Булгакова все спрятано. Это было связано с его биографией, с тем, что он был военным врачом, и это скрывал. И многие его современники начали свою биографию с чистого листа. У него же обманки на каждом шагу. “Никогда ничего не просите, придут и сами дадут”, “говорить правду легко и приятно” – красивые фразы. Он просил и обманывал. В этом он весь, сплошные противоречия. Трикстер. Нашему музею удалось сделать открытие – найден абсолютно неизвестный документ, в котором Булгаков просится в Морское ведомство. Он любил путешествия, географические карты, и был невыездным. Такой вот постоянный перевертыш в его жизни – что хотел и что ему дали, к чему стремился и что получил. Он заявлял себя как человека Золотого века, не признавая Серебряный, считая своей миссией наведение моста от настоящей русской литературы – Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, - к советской словесности. Но биографию выстроил на манер людей Серебряного века. Очень неоднозначно жил, был великим мистификатором. А музей как научная организация обязан доносить до людей правду.
- Вот еще одно противоречие...
Очень трудный момент. Мы не заигрываем с публикой, не лжем, - это наша музейная клятва. Если рассказываем завлекалку какую-то, то говорим, что это легенда, или “нам кажется”. Может, поэтому живем благополучно. Если вы возьмете энциклопедические рассказы о Булгакове, там неправды намного больше, чем у нас. Вот шебутные школьники нас возлюбили. Они выходят отсюда совершенно завороженными, потому что с ними на равных беседуют, им действительно говорят правду, и они понимают, что сведения можно получить не только скучным способом, что это очень трепетная категория, которая получается путем внутренней работы. То, что называется воспитанием чувств.
- Почему столь настойчиво у вас присутствует белый цвет?
- Вполне понятно. Цвет ненаписанного листа, белого халата, королевский цвет, но для меня важнее всего, что это цвет, не имеющий конкретного вербального выражения, это цвет тоски и ностальгии, тумана, в котором водится всякая всячина, не исключая киевскую чертовщину. Что выводит на булгаковский пласт, который по-простому выражается в голых ведьмах, полетах на метле и т. д. Но мы заклялись – никакой мистики. Подсадить вы это можете, если очень хотите. В русской классике белый ассоциировался с бурей и снегом, что очень важно, потому что действие происходит зимой. Еще я считаю, что начало “Белой гвардии”, где цветут акации, перекликается с началом “Вишневого сада”, где мама в белом платье появляется среди вишен, в заморозки... Каждый может вчитать в белый цвет то, что ему дорого.
- Белый – любимый цвет Лидера*. Скажите, какую роль в становлении музея сыграл Даниил Даниилович?
- Он был у нас тяжелой артиллерией. Начальство первые три года ставило в упрек, что люди в музей не ходят. Лидер объяснял, что концепция чем дальше, тем лучше будет работать. Он не оформлял экспозицию, художником был Альберт Крыжопольский, но был ее чувствующим стержнем. Я не могла что-то доказать – а он бросит одно слово – и все, потому что очень точно. Сейчас нам такого слова в последней инстанции не хватает. Он задавал категорийность уровня, масштаба. Это меня очень держало, подвигало к борьбе.
- Вопрос о Лидере и возникает, потому что такая работа с пространством, которую я вижу у вас, свойственна его сценографическому мышлению.
- Наш музей – это система трансформаций пространства от малого к большому и система пустот. Мы категорически против иллюстраций. Например, даем пустую рамку для Елены Турбиной. Но, чтобы посетители имели представление, вокруг размещаем фото дам, из которых у Булгакова соткался образ Елены: его сестер, первой жены, даже Веры Холодной. И воображение должно подсказать зрителю рыжую Елену.
- Насколько я знаю, вы еще хотите создать выставку “Мастер и Маргарита”. Но разве у вас так много места?
- Огромное количество.
- Воландово “пятое измерение”?
- Обязательно. У нас есть два дворика, веранда, выставочные залы, можно врываться в землю, выходить на крышу, на чердак. Это дом самоигральный.
- А со стороны маленький.
- Наша основа: то, что внутри, больше того, что снаружи, тоже булгаковский ход.
- А как появился Булгаков в собственно вашей жизни?
- У меня это родовое. Мой отец вышел на Булгакова через знаменитый спектакль МХАТа 1926 г. Потом была известная история, когда Леониду Варпаховскому не дали в Киеве в 1957 г. поставить “Дни Турбиных”, и мой отец этот неосуществившийся спектакль отснял. Об этом стало известно сестре и вдове писателя, Надежде Афанасьевной и Елене Сергеевне, они вышли на отца, он выслал фото, и началась немыслимая дружба. У нас дома хранилось много самиздатовских перепечаток с автографами Надежды Афанасьевной. Так что Булгаков мне достался от семьи, как и театр. При том, что музея я не добивалась, в инициативную группу не входила. Но в музей ушла без колебаний, с очень хорошей должности на очень маленькую. Получаю деньги или, как говорил Булгаков, “якобы деньги”, нам всем так платят, просто даже стыдно произнесть.
- Но музей производит благополучное впечатление. На что живете?
- Мы все его меценаты. Лампочки, гвозди покупаем за свои. Живем за счет подаяний. Наша любимая фраза, которой я ошарашила Марка Захарова – они во время последних гастролей все три дня провели у нас – “Сюзанна все принимает с благодарностью”. Нам очень много дарят. Я сама люблю дарить, понимаю радость людей, которые сюда дарят. И каждый раз, когда кто-то хочет возмутиться, я говорю – вы думаете, что Булгакову было легче? Мы за него деньги получаем, а он же за себя не получал. Так что мы единственные люди в мире, которые получают Булгаковскую зарплату.
- Какой ваш самый любимый миф о Булгакове?
- Миф о писателе Булгакове – один, остальное уже россказни, - о таланте. Я категорически уверена, что Булгаков скрывал свою киевскую биографию не только потому, что она у него объективно сложилась так, как сложилась у его поколения, но и потому, что от природы будучи очень умным человеком, понимал, что в Киеве он был ординарен. И он мучительно это ощущал, что доказывают такие фразы – “напишу такой роман, что жарко станет”. Он знал, что талантлив, но этого не знал никто. Тут его обзывали “Мишка-венеролог”, в Москве знали как человека, который платочком ботинки вытирает, а вторая жена твердила, мол, ты не Достоевский. Вокруг него сгущалось все, что доказывало ему, что он ординарен, а он знал, - что нет. Вот такой миф, важнейший для меня, который каждому дает надежду - как обыкновенный человек сделался необыкновенным. Так и учишься у литературы. Все что я знаю о Булгакове, говорит о том, что только способ доставания из себя продуктивен.
- Тогда за что вы любите свою профессию?
- Люблю музеи вообще, я их даже придумываю. Мне безумно нравится получать знание из живых рук, общаться с людьми, которые мне его передают. Это очень творческая профессия. Здесь же можно создать абсолютно свое. Как спектакль отличается от пьесы, так музей отличается от материала, на котором построен. Я люблю документы. Прикоснуться к желтой бумаге, услышать шорох, запах... Обожаю старые вещи, я ведь выросла в театральных гримерках, потому это для меня способ жизни; обожаю старые фото. У меня была идея такого вечера – сидят люди, лежит гора фото и они просто смотрят их, а кто-то ненавязчиво рассказывает о нравах, музыке, нарядах того времени. Между прочим, есть легенда, что у Булгакова было потрясающее определение театра и кино: театр – это переодевание, а кино – это погоня. И у него действительно все переодеваются... Мне очень нравятся старинные застолья, те страницы в романах, где описывается посуда, ее расстановка. Каждый год мы восстанавливаем пасхальный стол Булгаковых по чудом сохранившемуся фото. Выпекаются куличи в сельских печах, они потом неделю стоят, запах непередаваемый, все утопает в цветах.
- Заметно, вы любите праздники.
- Все время в доме что-то происходит. Детское Рождество, булгаковские именины для узкого круга. Есть и день его смерти – раз в год зажигаем свечи и ставим маску Булгакова. В нижнем дворе устраиваем встречи и спектакли... Сейчас, когда жизнь тотально технизирована, безумно хочется чего-то живого. Я вот, например, хотела бы открыть систему детских клубов.
- Почему детских?
- Мама и старшая стестра Бугакова были фребеличками – это особая система дореволюционного, дошкольного образования. Я хочу как-то ее воспроизвести. У нас уже есть нечто подобное, называется “На бабушкиных сундуках”. Рассказываем детям, как жили предки, с показами. Пластика, застолье, старые танцы, вышивание. Изготовление подарков – это тогда в детстве проходили, чтобы ничего не покупать, своими руками. Я бы хотела, чтобы у нас в музее воспитывались дети – так возникли наши новогодние вечера, на одном из них я играла, например, Снежную королеву. Очень важно, что у нас воспитываются дети наших друзей, и они прекрасно находят общий язык, и все становятся друзьями, - и дети, и родители. Хочется, чтобы музей функционировал и зимой и летом, и утром и вечером, и в выходные дни, чтобы играли взрослые спектакли и детские, чтобы звучала взрослая музыка и детская. Чтобы он был домом.
- Получается?
- Кажется, такое возможно. Ведь здесь собрались городские сумасшедшие, сдвинутые в одну сторону. Доходит даже до того, что девушки у нас выясняют, какая из них понравилась бы Булгакову, а какая нет. Здесь есть отрицательное свойство – можно заиграться. Но искусство - это про границы. Вот мы их исследуем.
- Какие качества, в таком случае, нужны музейному работнику?
- На первом месте то, что в нашей жизни выдано за качество, – порядочность. Тебе дарят ценный предмет, и бывает, что не успеваешь документы оформить. В музее по статусу не могут работать коллекционеры – но работают. Это, в общем, работа домохозяйки, и не все женщины любят быть домохозяйками. Есть женщины, которые все делают молча, и если они умные женщины, то с любовью к такой работе. Желательно уметь общаться с людьми, обладать талантами, схожими с актерскими. Наблюдательность, - надо понимать, кто перед тобой. Еще я поставила условие – языки, сама пошла на курсы. Ведем экскурсии, кроме русского и украинского, на польском, английском, французском, немецком. И штат у нас - очень образованные люди. Чувствуют ответственность за каждое свое слово.
- Что, по-вашему, нельзя музеефицировать?
- Если музей воспринимать как искусство – то все можно. Кусок города. Город. Нашу планету – ведь это тоже произведение, созданное кем-то. Но есть и вещи запретные. Мера условности: кровать с ночным горшком никогда, если это и мемориальное, я не помещу. Или - ты знаешь массу интимных подообностей, и только твое благородство должно тебе подсказать, что можно говорить, а что нет, даже если настойчиво спрашивают, платят деньги за публикацию.
- Одним словом, то, что касается определенных этических моментов.
- В музей постоянно поступают интимные материалы. И каждый знает – это свято, даже предупреждать не надо. Мы шепчемся, но за наши пределы выйти не должно. Нам как бы доверил человек с того света...
- А какие вопросы наиболее часто задаются на экскурсиях?
- Это не передать! Морфий, сколько жен и почему не было детей. И как выйти из положения, чтобы не обидеть? Отвечаю, что я не знаю. А сама готова просто... Заливалась два часа - и такое получила.
- Вот еще скользкая тема, которой нельзя не коснуться: Булгаков и Украина...
- Ситуация безумно тонкая. Я вам скажу, как думаю, а вы решайте, как с этим поступить. Я считаю, что Булгаков очень обидел Украину. Он был действительно русским человеком, монархическим, шовинистическим. Описал Киев как никто, - но как русский город. При всем своем уме был недобрым и в юморе своем иногда очень жестоким, от чего страдала семья в первую очередь, мог ради словца загнуть все что угодно. Впрочем, сделал он так много хорошего, что мы можем его уважать. В итоге, мы не получаем царской любви, к нам не ходят первые лица государства, но это решает целый ряд наших проблем – таким образом мы сохраняем полную свободу, что компенсирует и нашу бедность несусветную.
- Так что вы создаете атмосферу, которая этот конфликт снимает.
- Заведомо.
- Завершая нашу беседу, не могу не полюбопытствовать на предмет вашей родословной. Не приходитесь ли вы родственницей знаменитой французской театральной династии, Жоржу и Саша Питоевым?
- Питоевы были крупные нефтяные магнаты в Тифлисе. Прадед мой по отцу был армянин, снискал славу театрального мецената, построил там Театр имени Руставели, Театральный проезд и Театральную библиотеку, помогал строить Оперу, в которой его брат был режиссером. Мой дед – его сын – занимался театральным аматорством, начинал в Тбилиси, в артистическом обществе, для которого и было построено здание Театра имени Руставели. Он выступал вместе со своей женой, моей бабушкой, которая из семьи Раевских. Оба, и дед и бабушка, умерли в Киеве в 1918 и 1919 годах, и мой отец остался круглым сиротой в 9 лет. Воспитывали его Раевские. Отдали его по инженерной части, а он сбежал в театр, закончил театральную студию в Киеве вместе с Виктором Некрасовым. Артистом был неудачным, но из театра уйти не смог, проработал всю жизнь помрежем в киевском Театре имени Леси Украинки. Что до Франции, то мои дед и бабушка были детьми Ивана Питоева от первого брака. Он оставил семью с двумя детьми и женился на Надежде Герасимовой, от которой пошла семья Жоржа. То есть мой дед и Жорж Питоев, режиссер из “Картеля четырех” – братья, а Саша Питоев, – кузен моего отца, как и Константин Шах-Азизов, директор Центрального детского театра в Москве, где начинали Ефремов, Эфрос, Розов. Это род, разделившийся на две ветви. Причем безумно обидно, что в Париже очень хорошо знают французских Питоевых, а наши наших - нет. Могилы все потеряны, книг нет, Дмитрий Алексидзе хотел устроить столетие дома Питоевых, чтобы объединить – не получилось, потому что сведений о здешней ветви не сохранилось. Так что отец просил фамилию не менять, говорил, что ошибиться невозмонжо – если где встретишь Питоева, значит, точно родственник.
- Вы обмолвились, что придумываете музеи. Кому они посвящены?
- Музей Сковороды – дорога, где ничего нет, только 13 станций, маленьких остановок, где он отдыхал. Музей Днепра – пока его еще не превратили в лужу, – у меня есть вИдение, кстати, в связи с Булгаковым, того, почему “редкая птица долетит до середины Днепра”. Музей фотографии. Вот сейчас я бы хотела сделать Музей киевского воздуха.
- Как это?
- Это полностью фантом. Музей на воздушных шарах и змеях. Чтобы хотя бы по выходным, в горной части Киева появлялись шары с корзинами, ранние самолеты-этажерки, змеи, все летающее. И среди этого – ангелы и ведьмы...

(c) Дмитрий ДЕСЯТЕРИК
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment